стр. 22 ...
Онемев, я стояла перед молодым охранником с узелком в руках - это всё, что осталось от моего отца. Его вещи ещё сохраняли запах одеколона Шалимар. Я уткнулась лицом в отцовскую рубаху, неожиданно вспомнив, как Катлин Кеннеди ходила в Рэдклиффе в меховой куртке своего отца много лет спустя после его убийства. Наши семьи часто сравнивали в политическом плане, а теперь между ними появилась новая жуткая связь. В ту ночь и много ночей потом я старалась удержать отца около себя, кладя его рубаху под подушку.
стр. 23
В последний раз я видела отца накануне. Боль от этого свидания была почти непереносимой. Ему не сказали, что на рассвете он будет казнён. Об этом не знали и мировые лидеры, официально обращавшиеся к военному правительству с просьбой о помиловании, среди них Картер, Тэтчер, Брежнев, Папа Иоанн-Павел II, Индира Ганди, главы почти всех мусульманских государств, Саудовской Аравии, эмиратов, Сирии. И уж конечно ни один трус из правительства Зии не решился объявить Пакистану день казни. Знали только мать и я. И то догадаться об этом помог нам случай.
cтр. 32
Слухи о том, как умер мой отец, распространились быстро. Палач сошёл с ума. Пилот вертолёта, на котором отправили в Гархи тело отца, узнав, что за груз он везёт, пришёл в такое состояние, что вертолёт пришлось посадить и заменить лётчика. Писали, что его пытали чуть не до смерти и еле живым отнесли на носилках к месту казни. Была и другая версия - отец погиб, когда в камере завязалась потасовка. Военные пытались заставить отца подписать "признание" в том, что он сам предложил Зие возглавить страну. Врач, вызванный, чтобы привести его в чувство, сделал массаж сердца и трахеотомию (этим можно объяснить следы, увиденные Назиром Мухаммедом на шее покойного). Однако все усилия врача оказались тщетными. Я склонна верить этой версии. Иначе почему на теле отца не обнаружилось физических следов повешения? И почему я вдруг проснулась в два часа ночи, за целых три часа до назначенного времени казни? И многие другие наши друзья, разбросанные по всему белу свету. Будто душа отца облетела напоследок всех, кто его любил.
стр. 34
Но не вся армия была превращена в обесчеловеченную машину. Когда нас привезли в аэропорт, экипаж военного самолёта выстроился как почётный караул, только с опущенными головами. Мать вышла из машины, и экипаж отсалютовал ей. Это был жест уважения, предназначавшийся вдове человека, который вызволил свыше девяноста тысяч солдат из индийских лагерей.
стр. 35
Здесь были похоронены несколько поколений нашей семьи, которым жилось не так горько, как нам: мой дед сэр Шах Наваз Хан Бхутто, бывший премьер-министр Джунагадха, его супруга леди Хуршид; мой дядя Сикандер Бхутто и его легендарный брат Имдад Али. Отец привозил меня сюда в 1969 году, перед моим отъездом в Гарвард. Мы остановились тогда между могилами предков, и он сказал:
- Что бы не происходило в твоей жизни, ты обязательно вернёшься сюда. Здесмь твои корни. Пыль, грязь, жара Ларканы в твоих костях. И здесь упокоятся твои останки.
Но я не плакала - мусульмане верят, что слёзы влекут дух усопшего обратно в землю, не давая ему освободиться.
стр. 45
Аль-Муртаза остаётся подлинным семейным очагом Бхутто. Неподалёку от нас находятся руины весьма развитой цивилизации долины Инда, относящиеся к 2500 г. до н. э. Мои братья, сестра и я - мы все страшно гордились тем, что растём под сенью Мохенджо-Даро. Нигде более не ощущалась с такой силой связь времён, ибо мы по прямой линии происходим от мусульман, в 712 году вторгшихся в эти пределы. Дневники одного из наших предков, содержавшие семейные предания, погибли во время большого наводнения, случившегося при жизни моего прадеда. Но нам с детства объясняли, что мы происходим либо от воинов-раджпутов, индусов, обращённых в ислам, либо от завоевателей-арабов, которые высадились на территории Синда и дали ей имя "врата в ислам".

Клан Бхутто - один из крупнейших в Синде - насчитывает сотни тысяч членов, разбросанных по всему Пакистану и по всей Индии, среди которых есть и бедные крестьяне, и богатые землевладельцы. Наша семья происходит непосредственно от прославленного вождя племени Бхутто - Сардара Додо Хана.

До земельной реформы 1958 года на семью Бхутто работало чуть ли не большинство сельскохозяйственных рабочих провинции Синд. Наши земли измерялись не акрами, а квадратными милями.
стр. 49
Дед убедился в том, какие преимущества даёт образование, глядя на городских индусов и мусульман, среди которых работал в бомбейском правительстве ещё при англичанах. Сколько бы ни пожимали плечами старейшины клана, он послал отца учиться за границу. Отец с отличием закончил Калифорнийский университет в Беркли, потом изучал юриспруденцию в Оксфорде, сдал на адвоката в "Линколнз Инн" и возвратился работать по специальности в Пакистан.
Мама родилась в семье горожан-промышленников, которая придерживалась куда более современных взглядов, чем землевладельцы. В семействе Бхутто женщины закрывали лицо и почти не покидали стен дома, а если выходили, то с головы до пят закутывались в чёрное покрывало. Мама и её сёстры не знали никаких покрывал и лихо водили машины по улицам Карачи. Они, дочери иранского бизнесмена, закончили колледж, а после создания Пакистана даже служили офицерами в женских военизированных подразделениях.
Когда отец и мать поженились в 1951 году, мать начала закрывать лицо; выходить из дому и навещать родителей ей разрешалось не чаще раза в неделю.
стр. 50
Я, старшая из четверых детей, родилась в Карачи 21 июня 1953 года. Мне было четыре года, а отцу - двадцать восемь, когда президент Искандер Мирза направил его в ООН. Мне было восемь лет, когда родители уехали, оставив на меня весь дом. Мама дала мне на продукты и на другие расходы деньги, которые я держала под подушкой. Я только-только осваивала сложение в школе, но каждый вечер шла на кухню, забиралась на высокий стул и делала вид, что проверяю счета вместе с Бабу - нашим старым и верным управляющим. К счастью, деньги были небольшие. В те времена на десять рупий можно было закупить провизию на всё семейство.

С трёх лет я ходила в детский сад, с пяти - в одну из лучших в Карачи школ - миссионерскую школу Иисуса и Марии. Преподавание там велось на английском языке, на котором у нас дома говорили куда чаще, чем на синди и фарси (родных языках отца и матери) или на урду - государственном языке Пакистана. Нас учили ирландские монахини. Вопрос о нашем с сестрой образовании даже не обсуждался в семье: мы должны были получить равные с братьями возможности. Это не противоречило и исламу.

Нам с детства было известно, что права женщин ограничивает не ислам, а мужчины, которые толкуют его по-своему. Пророк Мухаммед запретил убивать новорождённых девочек и требовал, чтобы женщины получали образование и имели право наследовать имущество задолго до того, как подобные права были предоставлены женщинам на Западе.

стр. 52
Мы читали Коран с муллой, приходившим к нам домой и занимавшимся нашим религиозным воспитанием. Главным было научиться читать Коран по-арабски и понять суть нашей веры. Часами мы бились над трудными арабскими выражениями - алфавит тот же, что и в урду, но грамматика и значение слов различаются примерно как английский и французский. Но молиться я научилась у мамы. Она очень серьёзно относилась к вере. Где бы она не находилась, чем бы ни была занята, она совершала предписанные пять намазов в день.
Когда мне исполнилось девять лет, мама и меня стала брать на молитву. Мать, как и большинство иранцев, была шииткой, остальные члены семьи - суннитами. Значения это не имело. В месяц мухаррам, когда шииты оплакивают убийство внука Пророка, я иногда одевалась в чёрное и вместе с мамой выполняла шиитские обряды. Я слушала, как заворожённая, повествование о трагедии. Имама Хусейн был обезглавлен, а сестру его Зейнаб заставили с непокрытой головой приблизиться к трону Язида - и увидела она, что тиран играет отрубленной головой её брата.
стр. 54
Совершив древний обряд, знаменовавший в консервативных феодальных семьях переход девушки в период зрелости, мать ввела меня в новый мир. Как он разочаровал меня! Покрывало мешало мне видеть, а ткань, в которую я была закутана, мешала ходить. Под покрывалом было нечем дышать, и я обливалась потом. Когда мы добрались до аль-Муртазы, мама объявила отцу: - Сегодня Розанчик в первый раз надела покрывало.
Последовало долгое молчание. Наконец, отец принял решение:
- Ей незачем носить покрывало. Сам Пророк говорил, что скромность в сердце женщины. Пусть судят о женщине по характеру и уму, а не по тому, во что она одета.
стр. 60-61
1968 год был годом бурных потрясений не только в Пакистане. Бунтовали студенты в университетских городках Парижа, Токио, Мехико-сити, Беркли и Равальпинди. В Пакистане организованные против правительства Айюба выступления начались, когда распространилось известие, что отец арестован и отправлен в Миянвали - наихудшую из наших тюрем. Протесты усилились, когда его перевели в Сахиваль и поместили в камеру, кишащую крысами. В попытке остановить беспорядки, правительство отдало распоряжение о закрытии всех школ и университетов.

Я уговаривала отца разрешить мне поступать в Беркли, где он сам когда-то учился, но отец и слышать об этом не хотел.
- В Калифорнии слишком хороший климат, - объяснил он. - А снежные зимы Массачусетса заставят тебя учиться как следует.

Отец писал мне из тюрьмы: "Мне приятно думать, что у меня такая умная дочка - сдаёт вступительные экзамены в пятнадцать лет. Если и дальше так пойдёт, ты можешь и президентом стать. <...> Почитай о Наполеоне Бонапарте, самом цельном человеке во всей новейшей истории. Почитай об американской революции и о Линкольне. Прочти "Десять дней, которые потрясли мир" Джона Рида. Почитай о Бисмарке и о Ленине, об Ататюрке и о Мао. А главное - читай историю ислама."
стр. 63
В мае 1969 года Айюб отказался от власти, назначив новым лидером Пакистана начальника армейского генштаба, который немедленно ввёл военное положение. В апреле из Рэдклиффа пришло письмо: меня зачислили в колледж с осени 1969. На прощание отец подарил мне томик в переплёте с перламутровой инкрустацией - Коран.
стр. 64
Пошёл второй месяц нашего с матерью заключения в аль-Муртазе, а сад наш уже умирает. До казни отца мы держали десять садовников, которые ухаживали за огромными садами поместья. Когда же аль-Муртаза была превращена в место заключения, режим Зии позволил оставить только трёх. Не могу видеть, как засыхают цветы, особенно отцовские розы. Его любимцем был куст с голубыми цветами, этот сорт называется "роза мира". Раньше у садовников уходило три дня на поливку всего сада. Сейчас нам требуется восемь, и к тому времени, когда мы поливаем послед�