Патрик Труссон


сакральное и миф

пер. с фр. В. Ванюшкиной


Сакральное зависит прежде всего от восприятия вещей, проявляющих божественное,
а не от состояния веры, требующего принятия абсолютной истины.

Жан-Жак Вуненбургер


Мифология содержит в себе архетипическую историю изначального мира;
в ней сливаются прошлое, настоящее и будущее.

Новалис


Символ - это образ, раскрывающий скрытый смысл. Это богоявление таинства.

Жильбер Дюран



"Веские слова, потрясающие фотографии" - гласит реклама известного современного еженедельника. Этот лозунг, пусть даже чисто коммерческий, чем-то задевает нас. Цель его совершенно очевидна, но возникает вопрос - почему он производит такое впечатление. Весомость слов несомненно связана с тем откликом, который вызывает слово в нашем воображении и свидетельствует о том значении, которое имела - и сохранила по сей день, хотя и в менее значительной степени - устная речь. Безусловно не чужды этому тяга, испытываемая ребёнком к рассказываемым ему сказкам, и то удовольствие, которое получают взрослые, бодрствуя в сумерках вокруг рассказчика. Потрясение, вызываемое фотографиями имеет непосредственное отношение к современной фототехнике, позволяющей запечатлеть мгновение на бумаге, но ещё в более значительной степени к тому, что эта техника стимулирует наше воображение и рождает ассоциативные образы. Таким образом, слово и образ вызывают отклик в самых глубинах нашего существа и порой, благодаря порождаемыми ими чувствам и эмоциям, позволяют нам воскресить в памяти прежние события. Естественно, это возможно лишь в том случае, если мы сумеем отвлечься от поверхностности и склонности к сенсациям, свойственным большинству современных изданий. Вербальный лозунг и визуальный шок - вот рамки сегодняшних средств массовой информации. Этот рекламный лозунг, несмотря на производимое им впечатление, не должен заставить нас забыть о том, что усердное общение с современными СМИ ведёт к утрате переживания как в экзистенциальном, так и в социальном плане. Это опыт, получаемый из вторых рук: секс, любовь, война, приключения, спорт... Современный западный человек представляет собой любопытствующего наблюдателя, наслаждающегося стремлениями, удачами или несчастьями других, в большинстве случаев телевизионных и практически всегда вымышленных персонажей. Этот феномен сопровождается замыканием в себе, отсутствием собственных переживаний, бегством от реальности. Другим следствием развития СМИ является испытываемая нами потеря смысла. Обычно культура действует как сито, отбрасывая различную информацию и выстраивая информацию в порядке значимости, что придаёт ей смысл. Но этого не происходит в эпоху средств массовой коммуникации, поскольку теперь царит избыток самой разнообразной по значимости информации, которая подаётся на равной основе. Эти четыре характеристики - отсутствие прямого переживания, замыкание в себе, бегство от реальности и потеря смысла - прямо противоположны тому, что создает миф. По словам Мирча Элиаде, "миф повествует о сакральной истории". Для понимания мифа и для восприятия его в надлежащем контексте необходимо описать условия, благоприятствующие его расцвету. Это требует обращения к таким понятиям как сакральное, религиозное, магия, символ и обряд. На эту тему написано более чем достаточно. Следовательно наша довольно скромная задача состоит в том, чтобы сжато представить отдельные аспекты этой проблемы и рассмотреть их в перспективе.


Сакральное и религия

Если религия необходимо требует сакрального - но не бога - то в обратном случае дело обстоит иначе. Сакральное и религиозное, божественное и сакральное являются различными понятиями. Как установил Элиаде, сакральное превосходит религиозное уже тем, что весь акт человеческой жизни сам по себе обладает сакральной ценностью. Понятие божественного по самому своему происхождению, означает небесный, светоносный источник, между тем как человек ассоциируется с землёй (от лат. homo, humus - глина, земля). В изначальном понимании божественного в индоевропейском мире сакральное было трансцендентным по отношению к человеческим условиям, но не к космосу. Это существенное различие, которое по сути своей расходится с религиозным видением Писания, в котором Бог понимается как стоящий вне мира творец этого мира. Здесь же, напротив, божественное не столько атрибут Бога, как то, на чём основано существование богов. Многобожие, организованное в гармоничный пантеон, не противоречит одновременному признанию концепции первоначала.

"Согласно Плотину, - отмечают Ален де Бенуа и Томас Мольнар (Thomas Molnar), - мир обязан своим существованием не сознательному творению Бога, но спонтанной эманации, исходящей от Единого, который проявляет себя во многообразии, начиная с трёх уровней интеллекта, мировой души и природы." Подобное представление встречается во всех индоевропейских традициях.

то ведет нас к констатации того, что "с этой точки зрения, совершенно неверно видеть в многобожии своего рода неумение воспринимать реальность Единого-Целого как проявленного по ту сторону разнообразия". Божественное может быть постигнуто как с точки зрения едино-, так и много-божия, но сакральное находится за пределами этого соперничества, как показывает Марсель Мосс (Marcel Mauss): "Это не идея Бога, идея сакральной личности, которую мы находим в любой религии, это идея сакрального вообще."

Обычное толкование религии как связи между человеком и Богом по всей видимости должно уступить место более сложным отношениям между человеком, божественным - единым или множественным - и сакральным.

"Толкование через religare (связывать) исторически ошибочно, - утверждает Жозелин Бонн (Jocelyn Bonne). - Это толкование придумано христианами, что свидетельствует об обновлении понятия: религия становится "обязанностью", объективной связью между верующим и его Богом (...) между тем как индоевропейцы не считали религию отдельным институтом (...) и не имели особого понятия для ее обозначения." В этой последней концепции время и пространство смешаны: сакральные места и периоды праздников внутренне связаны между собой. Религия скорее относится к releger, т.е. "снова собирать, взять вновь для нового отбора, вернуться к предшествующему синтезу для того, чтобы соединить заново ".

Ницше сформулировал эту концепцию в понятии Вечного Возвращения. Возвращение подобного, но не идентичного, возвращение сути, но не формы: речь идёт о постоянном соприкосновении с таинством, на которое человек динамичным и новым образом дает каждый раз всё более обширный ответ. В противоположность линейной концепции эволюции - духовной или материальной - в противоположность вмешательству deus ex machina, европейская концепция сакрального порождает сферическое видение космоса.


Природа и структура сакрального.

Жан-Жак Вуненбургер предчувствует сакральное как нуминозное.
"Сакральное вызывает в представлении манифестацию невидимого и сверхчеловеческого абсолюта, божественного. (...) Если сакральное являлось основным измерением существования древнего человека, которое передавалось и разделялось всей традиционной культурой, то сегодня оно стало скорее предметом критической спекуляции, нежели анализа, исследования и даже предположения." Но прежде чем стать предметом анализа современных наук, сакральное соответствовало совокупности индивидуального и коллективного поведения, относящегося к самым далёким временам человечества. Этому поведению соответствуют три уровня: психический индивидуальный опыт; воплощение этого опыта в виде символических структур и, наконец, культурные функции сакрального, т.е. коллективный и коммунитарный аспект. Когда мы говорим о сакральном, возникает вопрос о его происхождении, о том, какой облик оно может принимать. Если сакральное выражается в культуре в виде мифов и обрядов, что в более позднее время уступило место внешней передаче языка и обычаев, то оно также всегда требует изначального внутреннего состояния. "Сакральное проявляется прежде всего как непосредственное ощущение, живая эмоция, которая вливает в Я своеобразную сильную духовную энергию".

Это описание сакрального как эмоционального состояния дополняется великолепным анализом Рудольфа Отто, который считает чувство сакрального априорным и равноценным опытом по отношению к чувству трансцендентного могущества. Оно не связано ни с моралью, ни с интеллектом и скорее представляет собой смутное, нуминозное ощущение, нежели осознание своей обусловленности чем-то, независимым от сознания и воли и непостижимым в качестве видимого предмета. Два взаимодополняемых полюса характеризуют эту нуминозность: она связана с Мистерией ужасающей, с чувством благоговейного страха перед неизмеримым величием - и с восприятием Мистерии чарующей, выражающейся в притягательности торжественного чуда. В зависимости от того, какой "полюс" преобладает, возникают различные культурные формы сакрального. Одно время сакральное культивировалось как возбуждение и переживание чувства слияния, экстаза. Говорили о "дионистической" форме, ведущей к обрядам транса. В другое время сакральное господствовало в большей степени благодаря чувству благоговения перед высшим могуществом. Тогда оно выражалось более спокойно, более "апполонически", отмеченное серьёзностью, уважением - как в молитве или инициатических обрядах. "Сакральное - ничто иное как место посредничества божественного".

С тех пор божественное мыслится не как идея или концепция - оно поддаётся восприятию, отражению посредством чувственного и интеллектуального возбуждения, которое сохраняется лишь как своего рода след или эхо.

"Поэтому нуминозное, как феноменология, поставленная на основание сакрального, никогда не ограничивается одним определённым типом событий психологической жизни, но приводит к выработке особого поведения в мире, определяет новый уровень собственного существования" и с этих пор сакральное не является "ни чистым содержанием, ни чистой формой, но скорее резервом смысла... сакральное пребывает в структуре фундаментального сознания как первичная, необусловленная матрица всех возможных и наиболее противоречивых значений".

Сакральное не ограничивается простым пробуждением натуралистического переживания могущества, но обуславливает существование структуры, способной принимать эти интенсивные моменты, подготавливающей возникновение сети символов, с помощью которых мы воспринимаем мир.

"Сакральное - это не только акциденция нашего восприятия мира, но постоянная структура нашего отношения к миру и нашего психобиологического устройства", иначе говоря - "не стоит рассматривать сакральное как стадию в истории и человеческом сознании, которую можно преодолеть благодаря какому бы то ни было человеческому прогрессу". Понятие сакрального не возникает на подобных основаниях, но зависит прежде всего от понятий, которым оно противостоит: сакральное - профаническое (от лат. pro-fanus: то, что расположено перед храмом), чистое - нечистое и т.д. Сакральное переживание - это равновесие, которое трудно сохранить среди противоположных, но всегда связанных друг с лругом стремлений. Противоречие сакрального и профанического также сложно определить как противоречие между работой и радостью, поскольку можно радоваться, прикладывая продуктивные усилия, а работать - с мечтательной беспечностью. Сакральное зачастую тесно смешано с самой прозаической и незначительной деятельностью. Мирча Элиаде собрал бесчисленные свидетельства сакрального основания социальных занятий, которые на первый взгляд кажутся обусловленными лишь прагматическими соображениями, тогда как оно наделяет элементарные человеческие действия соответствующими моделями. Но стоит подчеркнуть, что мир сакрального подчинён своего рода "изначальной онтологической плотности", которая делает из него источник чуда: "естественное разоблачает и одновременно маскирует сверхъестевенное, и именно в этом заключается основная и неустранимая тайна мира".

Сакральное не является просто противостоянием профаническому, напряжением между противоположными понятиями (чистый и нечистый), - оно играет роль посредника между человеком и богами, который примиряет крайности и связывает противостоящие образы. Эти два последних аспекта приближают нас к науке. Такая "естественная" способность разоблачения "сверхъестественного" посредством сакрального имеет прямое отношение к вожделенной цели науки. Точно также роль посредника между человеком и богами - через интеграцию противоположностей - совпадает с последними открытиями пост-квантовой физики. Это не столь уж удивительно, потому что наука, философия и религия раньше не имели столь резких различий, как сегодня. Эти средства восприятия, понимания и познания сливались и дополняли друг друга. Ирландская теогония даёт нам прекрасный пример этого, так как Дагда и Огма, друид и маг, являются сыновьями Эалада "Науки" и внуками Делбата "Абсолютной Потенциальности".

Большинство понятий, составляющих философский и научный словарь, пришло к нам из греческого языка, по-гречески episteme ("наука") образовано от epi, предлога, означающего "над" - и steme, что можно перевести как "быть какой-то частью"; "наука", поэтому, означает: увидеть (сверху), поставить себя над тем, что является некой частью. Действительно, физика занимается phusis, "природой", так сказать всей вселенной. Уточним также, что большинство научных и философских терминов оканчиваются суффиксом "-логический", от логоса, "слово, речь" и следовательно, они не обязательно обладали четко определенной коннотацией причинности, экспликативного понятия, но скорее были связаны с изначальным пониманием речи, слова, т.е. рассказа, мифа. Этот последний термин происходит от греческого термина, также обозначающего "слово, рассказ": кольцо, таим образом, замыкается; в речи древних мысль выражается одновременно религиозно и научно.

Согласно сравнительному изучению индоевропейских мифологий, осуществлённому Жоржем Дюмезилем, индоевропейское общество базировалось на трёх функциях: первая представляла мудрость, магию и господство, вторая - воинов, третья - функцию производства, воплощённую в ремесленниках, рабочих и строителях. Если мы скажем о том, что техника у греков означала искусство (tecne=искусство), т.е. понятие, относящееся к сфере эстетики, а не производства, то станет понятным, что наука, религия и техника связаны с первой, а не третьей функцией. В Риме слово "сакральное" произошло от индоевропейского корня sak, выражающего наиболее интенсивное присутствие в своей полной форме.

"Корень sak позволяет нам понять, какой изначальный и основной смысл вкладывался в понятие сакрального в индоевропейской мысли: соответствие космосу, фундаментальная структура вещей, существующая реальность. (...) Жрецы строили общество на этих устоях. С тех пор в индоевропейском мышлении сакральное составляет основополагающую реальность существования." Изучение индоевропейского словаря позволяет обнаружить, что понятие сакрального можно объяснить, используя два термина, составляющих пару. Это идея божественного, таинственного, опасного и запретного для людей могущества (sacer, hieros, yaozda, wihaz, whihs) - и это полнота, жизнетворная сила, оберегающая ото всякого ослабления, восприятие сакрального (augustus, hosios, spaenta, hailagaz, hails) как духовной и телесной целостности.

Итак, у нас есть два аспекта. С одной стороны, невидимое измерение мира, выражающее сущность реального. Это и отмечал Элиаде, утверждая, что сакральное превышает бытие. С другой стороны - понятие объединения как условие целостности. Эти два аспекта соответствуют вышеупомянутым понятиям, которые Рудольф Отто называет "ужасающим таинством, вызывающим почтительный страх - и чарующим таинством, влекущим к тому, что происходит в присутствии". Такая структура точно соответствует двойному аспекту первой функции индоевропейской мифологии. Мы неоднократно обращались к этой трёхчленной концепции, впервые выдвинутой Дюмезилем. Индоевропейское мировоззрение расчленяет мир на три функции, первая из которых, соответствующая как раз тем, кто управляет сакральным, раздваивается на божество, символизирующее космическое и юридическое господство, т.е. магию, и принадлежащее к уровню ужасающего, почтительного страха - и на божество, воплощающее человеческое господство, царское и политическое, относящееся к уровню чарующего, человеческого и благожелательного присутствия. Эти пары богов - Варуна и Митра, Один и Тор, Огма и Дагда, Юпитер и Деус Фидеус - олицетворяют различные измерения сакрального: один полюс обращен к космосу и магии, другой повёрнут к земле и человеку. Такая двойственность не означает полного разделения, но является взаимодополняющим объединением.

"Эта структура сакрального, двойственная и единая, в которой два неотделимых друг от друга элемента -божественное и человеческое, космос и обряд, небо и земля - взаимно усиливают друг друга, откликаясь на зов бесконечного - позволяет понять одновременно "связующую" и посредническую роль, которую играет сакральное."

По словам Леви-Брюля (Levy-Bruhl), сакральное в своей сути соотносительно. Оно связывает небо и землю, людей и богов, видимое и невидимое, естественное и сверхъестественное - в пространстве присутствия, которое превосходит, но не уничтожает то, что их разделяет. Это именно тот посредник, который связывает, объединяет крайности, соединяет противоположности. Разве "понтифик", латинское слово, означающее священника, не переводится буквально как "тот, кто наводит мосты"? Равным образом Ницше говорил, что "человек - это мост, а не цель". Символические структуры сакрального, сами переживания сакрального окажутся напрасными, если человек не обладает интеллектом и воображением для того, чтобы их понять. Но если такие переживания наполняются смыслом, и человек воспринимает, улавливает проявление сакрального - это даёт ему понимание и позволяет осуществить передачу с помощью традиционных структур, обряда и мифа.

Человек не остановился на простом восприятии опыта сакрального, но оформил его в коллективном, общем виде по четырем направлениям: символический язык, мифический рассказ, обрядовая игра и структурирование пространства и времени. Опыт сакрального, будучи иррациональным и невыразимым, не может стать предметом конкретного описания и неизбежно требует обращения к символу. В противоположность языку, в котором слово и представляемая им вещь связаны непосредственно (до той степени, что становятся однозначными, как например в правилах уличного движения), система символов отражает бесконечную цепочку суггестивных значений. Символ, обладающий меньшей точностью, чем однозначный образ, многосмысленен. Как на то указывает само происхождение этого слова (от греческого syn-bolein, собирать, объединять), символ объединяет множество значений, и это даёт ему большую выразительную силу. Сакральное дерево является не только естественной реальностью, обладающей эстетическим или экономическим значением, но и растительной формой, вызывающей в воображении целую совокупность духовных ценностей молодости жизни, бессмертия и т.д. Обладая ретроактивным действием символ указывает на сакральное, являясь отправной точкой поисков скрытых значений. Опыт сакрального вызывает не только интеллектуальное беспокойство, но и является переживанием с игровой точки зрения, воплощенным метафорическим образом как театральное зрелище. Телесные движения и позы придают выражению сакрального динамизм и пластичность. Это ведёт нас к другому способу воплощения сакрального: обряду. Мирча Элиаде определял сакральное как "Кратофанию", проявление действенного могущества в мире. Но оно могущественно лишь постольку, поскольку оно присутствует. Это присутствие осуществляется в жертвоприношении, существенная функция которого - то, что оно ведет людей и богов к единению, к созданию мирового порядка в общем присутствии, которое порождает также социальный порядок. Жертвоприношение - одна из многих граней обряда (rite от санскритского rta: "мировой порядок"), в котором мир вечно возрождается, воссоздаётся, сохраняя основу и изменяет свои формы, как это выражает идея Ницше о вечном возвращении. Действие воспроизводит космическое событие, происходит не просто представление, но отождествление. Обряд играет не подражательную роль, но требует участия. "Вне обряда, -пишет Витторио Маккиоро (Vittorio Macchioro), - не существует религии. Быть религиозным значит точно исполнять обряд. Тот, кто искажает обряд, сколь бы чистым и искренним не было его намерение, выходит за рамки религии и впадает в суеверие." Обряд - это не простые общественные условности, которые необходимо соблюдать. Это игра, но серьёзная игра. Обряд непосредственно связан с истиной, которую греки именовали алетейа (aletheia от греч. lethe: забытое), т.е. отсутствие забвения, искажения.

"Разгадка видимого и невидимого присутствия требует игры памяти, - замечает Ламбро Кулубаритси (Lambros Couloubaritsis), - Музы, вдохновляющие поэта, кроме всего прочего, были дочерьми Мнемозины, Памяти". Благодаря своей власти над временем, обрядовое действие современно тому изначальному событию, которое оно воссоздает. Все религиозные обряды впервые свершались богами и вновь оживают в мифах. Этот момент (а часто и место) манифестации сакрального раскрывает присутствие божественных сил. Как бы он ни выражался - танцем, представлением в масках, инициацией (церемонией перехода) или жертвоприношением, обряд всегда принадлежит телу, как символ - духу. Наконец, вне рамок личности и общества, вне символа и обряда, сакральное выходит за эти пределы и целиком пропитывает человеческое восприятие мира. Поэтому пространственно-временные ориентиры, позволяя согласовать человеческое существование в обществе и его потребности в пище и безопасности, оказываются одним целым в символической истории и географии. Эти сакральные места выбираются в соответствии с топографическими особенностями (горы, утесы, пещеры, поляны) или благодаря тому, что они были отмечены знаменательным событием.

Всё сакральное пространство, несколько смещённое по сравнению с тем, как оно есть в реальности, символически означает точку отсчета, "центр мира", который организует пространство и наделяет его смыслом. Центр пространства таким образом совпадает с местом изначальных откровений, лежавших в основании общества, становится местом, где практикуются посвященные и где изображают во время праздников архетипические деяния, которые должны возродить мир (например, Тара - мифический центр Ирландии). Эти места являются центром встречи космических сил, вертикальной осью мира, средоточием манифестации божественного. Для разных народов и тем более для различных культур эти места (и связанные с ними мифические времена) различны. Древние боги были богами городов или какого-нибудь места, отмеченного особым событием (источник, лес...). Сакральное воспринимается через призму наследия предков и укореняется в культуре.

Действительно, времена экономической активности прерываются чётко обозначенными в календаре моментами, на протяжении которых устанавливаются привилегированные отношения с сакральным. Выбор этих моментов напряженности религиозной жизни тесно связан с великими космическими событиями и лунным или солнечным символизмом; солнцестояние или равноденствие считаются наиболее эффективными среди других периодов. Это сакральная темпоральность дистанцируется, отрывается от потока экономической и повседневной деятельности, будучи связанной с мифическим Великим Временем богов, когда происходили изначальные события. День празднества рассматривается как современник изначальных времён, из которых он черпает силу для обновления общества и космоса. "Религиозный человек, - по словам Элиаде, - живёт в двух системах времени, и более значимо для него - сакральное время, представляемое в парадоксальной форме кругового, обратимого и возвратимого времени, своего рода вечного мифического настоящего, с которым он периодически сливается, благодаря обрядам." Сакральное время не линейно. Прошлое, настоящее и будущее не отделены друг от друга на уходящей вдаль линии, но являются измерениями актуальности. Однако не стоит считать, что циклическое время - это механическое повторение сущего, напротив, это вечное раскрытие сущего. "Возвращающееся время - это время, которое приносит и направляет, - говорил Юнгер. - Часы - это рог изобилия".

Повторение не исключает различия: весна приходит в той же форме, но это никогда не та же самая весна. Таким образом, обращение к истокам - не просто возвращение к прошлому: это обращение к тому, что находится вне времени, к тому, что есть. Так, праздник, обряд, культ воссоздают "пограничную ситуацию, где порядок рождается из беспорядка, где хаос и космос ещё соприкасаются, - как сказал Гуздорф (Gusdorf). - С динамической точки зрения, схема праздника соответствует бесконечно возрастающему обращению, обращению материальных благ, но также и чувств, обращению, одухотворённому, благодаря открытости всего всему, щедрости и обмену". Через обрядовое действо человек вновь утверждается в самом себе, возвращается к истоку для нового начинания. Обряд и миф немыслимы один без другого. Оба они передают манифестацию сакрального и присутствие божественного. Если миф - это "сказание", то обряд - "деяние", раскрывающее сказанное, обряд - это поведение человека, живущего мифом. Множество культурных граней также связаны с сакральным: символическое регулирование общества и насилия, концепция смерти как перехода, прямое или косвенное вдохновения искусства. Невозможно говорить сразу обо всём, и мы сосредоточимся главным образом на четвертом из вышеупомянутых направлений: мифе - вместилище и привилегированном проводнике сакрального.


Миф как проводник ценностей.

В нашем обществе все концепции несколько искажены, и времён сциентизма последнего века прекрасное слово "миф" испытало странную судьбу: в современном французском языке оно перестало обозначать высочайшую форму мышления, единственно способную познать и раскрыть тайны мира, оно стало ассоциироваться с чем-то воображаемым, нереальным, ложным, обманчивым. Это понятие стало практически синонимом "утопии" и более не связано с этиологическим повествованием; мифы воспринимаются теперь как детские, морализаторские или фантастические истории. Однако любое общество создаёт свою культуру именно на этом типе основополагающего повествования. О чём бы ни шла речь - об Эдде, Каббале или Мабиногионе, греческой или славянской мифологии, индуистской Веде - речь всегда идёт о сакральных сказаниях, воплощающих ценности, жизненно необходимые для существования самого народа, который их рассказывает. Следуя в этом таким авторам, как Элиаде, Дюмезиль или Ренан, мы можем сказать, что если человек есть существо, придающее смысл, то миф - это вместилище его формулировки. Из поколения в поколение он становится источником учения и традиции. Карл Густав Юнг и Чарльз Керени (Charles Kerenyi) исследовали причины этой правдоподобности и эффективности мифа. Они обнаружили, что рассказываемое в мифе относится к началу. Миф повествует о том, как в изначальное время возникли вещи, как последующие поколения богов и героев основали, создали всё существующее: небо и землю, мужчину и женщину, жизнь и смерть, традицию и культуру.

"Знание, владение тайной начала, дающееся посвящённому посредством сакральной традиции мифов, позволяет ему утвердиться в мире, в пространстве и времени, даёт способность и возможность эффективного и верного поведения, подобного поведению героев и богов основателей (...) Именно благодаря своей связи с истоками, с изначальными деяниями, мифология даёт объяснения тому, кто живёт ею. Это объяснение не происходит через последовательность близких причин, как это бывает в случае научного объяснения, но посредством спонтанного, интуитивного, непосредственного обращения к изначальным причинам".

Уместно еще раз обратится к этимологии: Muthos и Logos оба означают "слово". Но одно ли и то же слово? Логос связан с понятием выбора, отбора. Это здраво обдуманное слово, проверяющее себя. По своей природе оно не принадлежит к категории истины. Чтобы быть убедительным, оно должно встать в позу убеждающего и суметь устоять против критики. С другой стороны, миф является абсолютно истинным словом, которое превосходит категории опровержения и подтверждения и не нуждается в доказательстве, поскольку обращается к абсолютно реальному. Лучше всего это выразил Вальтер Отто, заявив, что Миф - это слово, "которое сообщает о реальности или констатирует нечто, что, однажды провозглашённое, с необходимостью становится реальным: именно слово объективно сообщает или является авторитетом. (...) Миф - это истинное слово, но не как нечто правильное, выведенное с помощью доказательств, но как фактически данное - то, что раскрывается и почитается; тем самым это слово отличается ото всех других высказываний". Миф оказывается по ту сторону истинного и ложного, утверждений и отрицаний, веры и сомнения. Он относится к категории реального, раскрывает изначальный авторитет (греч. arche=власть) самой вещи.

Народные мифы встречаются (иногда в эзотерической, но всегда в поэтической и эпической форме) в повествованиях трёх типов: космогонические сказания, описывающие рождение и эволюцию вселенной, людей и богов, изначальную историю их народов; теогонические сказания, в которых содержится история и генеалогия духовных сил, обуславливающих основные отношения, существующие между эзотерическими понятиями Бытия и Не-Бытия, науки и магии. Наконец, идут мифологические сказания, повествующие, к примеру, о личностях богов и их символике, об их отношениях с людьми. Эти последние сказания наиболее известны - вероятно, благодаря множеству сказок и легенд, порождаемых ими - в которых они как правило искажаются. Мифология раскрывает не столько религию, веру, сколько подлинное знание, поскольку миф выражает полное присутствие сакрального и божественного. Является ли миф "мировоззрением" или образом мышления, который можно сравнивать с другими? Ответ должен быть отрицательным, поскольку подобный способ интерпретации этих основных повествований "свидетельствует лишь о том, сколь далеки мы от мифа, так что уже даже не способны видеть его так, как он открывается взору" - говорит Вальтер Отто и добавляет, что миф - "это не образ мышления, не представление или продукт воображения, но именно само раскрытие бытия: поэтому миф овладевает человеком целиком и становится образцом его поведения в существовании". Миф, таким образом, это не данное, но динамический дар, не откровение свыше, но снятие покрова с бытия.


Миф и наука

Именно в Греции мышление постепенно начало дистанцироваться от мифа. Взаимодополняемость Мифа и Логоса превратилась в оппозицию, в которой последний провозгласил себя высшим над первым. Миф был тем, что не нуждалось в доказательстве своей "подлинности"; он стал тем, что неспособно доказать себя как "истинное". Он стал означать плод воображения, то, что разум выделяет в пробелах рациональной речи и познания, поддающегося проверке. Уже у Платона миф стал реликвией, хотя и сохранял характер "аутентичной речи". Христианство усилило этот процесс, окончательно отбросив мифы в область иллюзий и измышлений, но в то же время утверждая свои. Сократ, ставший по мнению Жоржа Гуздорфа именно тем человеком, который "отошёл от себя", "уничтожил примитивную мифологию" и первым констатировал деградацию мифического мышления.

"Миф, - уточняет Гуздорф, - был участием, вовлечением. Отражённое сознание заменило этот режим слияния новым режимом разделения и противопоставления. Человек отделился от своего окружения, с которым до сей поры составлял единое целое. Он открыл автономность своего мышления и своего бытия. А природа, от которой он отстранился, предстала как независимая реальность. Сам организм отделился от мышления и бросился во вселенную вещей". Произошло разделение на субъект и объект. Это понятие разделения стоит в центре размышлений Ламбро Кулубаритси. Для него древнее мышление представляет собой нечто гораздо более сложное, чем это принято думать. В ту эпоху человек мыслил реальность очень широко, явления видимой природы сливались с невидимыми силами. Считалось, что реальность участвует в естественном и сверхъестественном, невидимое столь же значимо, как и видимое, мир населён богами, благосклонными и зловредными силами, душами мертвых и т.д. Смерть воспринималась не как конец или уничтожение, но как переход из видимого в невидимое - будь то Гадес греков, скандинавская Валгалла или Другой Мир кельтов. "Между человеком и богами существовали отношения не прямой противоположности, но противоположности, которая требовала взаимодополняемость" - говорит Л. Кулубаритси. Мифы, созданные древним мышлением, строятся на логике двойственности, многозначности. Эта логика и её средства выражения - символы - позволяет выразить сложность реальности. Как отметил Кулубаритси, мы уже отказались от свойственного большинству упрощённого понимания наших древних мифов, которое видит в них тёмные, а, следовательно, сомнительные и несерьёзные сказки. "Миф, - говорит он, - это сложное выражение сложной реальности, в котором сливаются видимое и невидимое, которое следует свойственной ему логике, в соответствии с трансцендентальной схемой, объединяющей и регулирующей опыт".

Миф обладает собственной логикой -и Логос тоже, но оба они участвуют в рациональном. То, что принято именовать "греческим чудом", т.е. введение рациональной логики как единственного способа объяснения вселенной и её явлений, следует рассматривать не как проявление Логоса, но скорее как разделение двух рациональностей, переход от одной к другой. Глупо считать, что на смену пустой, неточной и несколько путаной мифологии пришла серьёзная, точная и безупречная логика. Напротив, - говорит Кулубаритси, - "...своеобразие европейской мысли проявилось в том, что она порвала (...) с использованием логики двойственности, разделив противостоящие понятия, т.е. отказавшись от допущения, что любое из них может содержать в себе нечто, относящееся к другому понятию". Европейская мысль развивалась на основе разделения (кризиса по-гречески) двух рациональностей, представленных мифом и логосом, а использование этого последнего привело к бинарной (либо одно, либо другое) и дуалистической логике. Она возникает как следствие упрощения и объяснения того, что составляет лишь видимую вселенную, отделённую от всего остального. Мышление отныне занимается изучением и описанием природы (греч. phusis), что приводит к появлению сначала математиков (прямое следствие бинарной логики и исключения третьего), затем физиков. Трактаты Аристотеля, легшие в основу этой логики, формализуют такую метаморфозу в своих трёх знаменитых принципах: тождественности, непротиворечивости и исключения третьего. Разделение свершилось. Развод между видимым и невидимым, естественным и сверхъестественным провозглашен. Появляется "современная" наука, которая доказывает изумительную эффективность на протяжение двух тысячелетий, но основана при этом на упрощении мышления, а не его усложнении, как это часто полагают. Наука и духовность отныне разделены, и это лишь подчёркивает преобладание дуалистического, сепаратистского и классификаторского мышления над прежними концепциями, которые исходили из глобального видения богов и людей, души и тела, видимого и невидимого. Мир и его составляющие отныне поддаются анализу и расчленению. Возникает экспериментальная наука.

Действительно если знание более не даётся посредством мифа, необходимо искать знание. Если истина более не понимается как алетейа, как снятие покровов, раскрывающее реальность бытия, то она становится лишь выражением эмпирической реальности. Человек как часть космоса, более не связан со смыслом, с истиной мира, но является субъектом, отделённым от мира и старающимся найти ему внятное толкование. Научные исследования становятся антимифическими, стремясь свести многозначность реального к рациональному объяснению. Миф представляет мир как неразрывное единство, тогда как Логос приводит к дроблению этого целостного видения на множество областей исследования, в которых единственным судьей остаётся разум. Миф показывает, а не доказывает. Он не отсылает к отделённой от него реальности, в познании которой он ограничивается лишь её признанием; он сам есть эта реальность. Миф это не образ мышления, это образ познания, наделяющего смыслом. Хотя мифическое повествование даёт объяснения, будет явным преувеличением считать эту его экспликативную функцию основной. Современная ментальность, основанная на рационализме и утилитаризме, заставляет нас спрашивать: чему служит миф? Но в действительности он не служит ничему. Этот вопрос ошибочен. Миф не отвечает на вопрос "почему" относительно мира, но скорее - "вследствие чего"? Здесь мы возвращаемся к науке, так как она является способом познания, основанным исключительно на рассудке, логике исключения третьего, доказательстве, анализе и экспериментальной проверке. Она также не ведёт нас к ответу на вопрос "почему?", но скорее к - "каким образом, как?" Когда мы спрашиваем, почему яблоко падает на землю, наука отвечает: "поскольку существует сила притяжения", но это не ответ, не стоит заблуждаться, Наука в данном случае лишь называет явление. Она объясняет "как" предметы притягиваются (пропорционально их массе и в обратной зависимости от их расстояния), но не "почему".

Миф не даёт объяснения первопричины, но он показывает первоэлементы (archai), из которых эманируется явление. Это выразил Керени, сказав: "мифология мотивирует", т.е. она является движителем мира, она начинает и сохраняет движение, она создаёт его. Слово "архе" обладает двойным значением "власти" и "древности". Наука, будучи одним из действенных методов познания, если не принимать во внимание сциентизм, ещё не нашла этих архетипов. Возможно именно к этому она стремится сегодня и вполне вероятно, что постквантовая наука внесёт свой вклад на этом пути. Сопоставление науки с мифом позволяет как минимум увидеть новые перспективы.

Миф - это "не средство удовлетворения логического беспокойства или интеллектуального любопытства. Он не "служит для объяснения", но является самим этим объяснением, каковое есть основание всего сущего".



главная   =>   тексты [разные]